Галина Хомчик:

Пою для тех, кому это нужно

Она работает на телевидении, но звездой стала не с телефабрики, там такие не получаются. Ей не надо скакать по сцене, поражать туалетами и привлекать внимание скандалами – все, что нужно, она может выразить голосом. Среди наших бардов у нее свое место, хоть сама не написала ни строчки. А еще ее называют миссионером звучащей поэзии, потому что Галина поет, в основном, авторские песни. Для этого недостаточно хорошо петь: ведь лучше всего споет свою песню сам автор. Но что делать, если песня пережила своего создателя? Или он далеко, а хочется послушать вживую…  При этом певица никого не копирует, интонация у нее своя, но это нравится – и слушателям, и самим авторам. Как ей это удается? Наверное, так же, как и ее друзьям – сочинять хорошие песни.
- Давайте начнем с определения слов. Что такое авторская песня?
- До сих пор не знаю, четкого определения нет. Термин придумал Высоцкий, до него говорили просто: песни Окуджавы. Галича, Кукина… Главное, чтобы за песнями была личность.
- Но вот вам такой текст: «похоже на разводку: наркотики нельзя, но можно водку». Автор – личность довольно известная.  Сам сочинил и сам поет.
- Песня – это все-таки то, что хочется петь, где есть музыка, в том числе и в стихе. Тут я никакой музыки не слышу.
- Пожалуйста, есть стихи и с музыкой: «ты целуй меня везде, я ведь взрослая уже»…
- Тогда уж разберемся, что отличает авторскую песню. Некоторые говорят: это когда три аккорда и простые стихи. Да, слова могут быть простыми, но примитивизма там нет, в этой простоте - поэзия. Пусть и не всегда высокая, могут быть какие-то погрешности и рифмы, и стиля, но это всегда откровение души. А «ты целуй меня везде» –  примитив, откровение не души, а некой части тела глуповатого, неразвитого подростка.
Когда-то пятнадцатилетняя  девочка по имени Консуэло Веласкес написала что-то похожее – «целуй меня крепко» (кстати, по ее словам, в том возрасте она еще ни разу ни с кем не целовалась). Так вот, по-испански у нее получилось «беса ме мучо». Разница в таланте.
- С чего началось ваше увлечение песнями?
- С семьи, папы с мамой. Мама, инженер-строитель, приносила песни из походов, а папа, журналист сначала радио, а потом АПН -  на своем «репортерчике». Я на этом росла – Окуджава, Галич, Визбор, Высоцкий. Музыка меня окружала с детства, но я не была зажата в бардовские рамки. Слушала и хорошую французскую эстраду -  Матье, Пиаф, Азнавура… И еще были романсы и народные песни, которые замечательно пела моя бабушка. Они необыкновенно мелодичны, и я с удовольствием их пою, хотя там слова, может, и не несут той нагрузки, что в авторской песне.
- Это почему же? «Ты гори, гори моя лучина, догорю с тобой и я» - не несет?
- Здесь другая поэтическая фактура, здесь больше фольклора, сюжета, да и авторов… словом, все другое. И нет того, что отличает авторскую песню, ставшую для меня самой главной, от всего остального – неповторимой интонации, личной, доверительной.
Когда в 1979-м я впервые вышла на университетский конкурс художественной самодеятельности, то уже хорошо понимала все, что пою. И принимала. Если бы я могла так сама выражать свои мысли и то, что меня волнует, то хотела бы делать это языком авторской песни. Спела «Почтальонку» Дмитрия Сухарева и Сергея Никитина и заняла первое место.  Так, собственно, все и началось. Потом был московский фестиваль авторской песни, всесоюзный, Грушинский…
Однажды на концерте меня спросили: кем я себя считаю среди бардов, с которыми мы часто выступаем вместе: посредником или посланником? Я впервые задумалась: ведь сама ничего не пишу, а пою чужое…  И поняла, что  я действительно не только некое связующее звено между песней и слушателем, но и, в какой-то степени, доверенное лицо автора. Словом, я – человек из зала, волею судьбы вышедший на сцену.
- Наверное, помните такую популярную телепередачу – «В нашу гавань заходили корабли»? Там звучало много песен, которые можно назвать авторскими, хоть автор и не известен. Но все же на бардовские они мало похожи. Вот, к примеру: «Дайте ходу пароходу, поднимайте паруса, дайте мальчику свободу за красивые глаза»…
- Это близкий родственник авторской песни, потому что здесь тоже есть некий автор из народа, который однажды вот так высказался, и все это запели. Это, скорее, городской романс, хотя назвать так совсем уж какой-нибудь блатняк – тоже неправильно.
Бывает и так: некоторые графоманы считают, что пишут гениальные произведения – друзьям нравится. Что ж, и это творчество имеет право на существование –  ну, человек так высказался… Во всяком случае, думаю, что такое самовыражение заслуживает большего уважения, чем нечто, сочиненное на потребу.
- А вот что скажете по поводу такого сюжета: «по этапу идет эшелон из столицы в таежные дали»?
- Это настоящая лагерная авторская песня тех лет, когда в неволе была интеллигенция. Тут нет уголовной «романтики» убийц и насильников, что звучит сегодня по радио.  Эта – фольклор времен Анатолия Жигулина, Варлама Шаламова, потому и слова здесь совсем другие. А музыка заимствована из песни «Я тоскую по родине, по родной стороне своей…» И «Ванинский порт» из той же эпохи, я его с удовольствием и слушаю, и пою.
- «Мурку» - тоже?
- Это неплохая стилизация под уголовную песню. Как, например, у Глеба Горбовского: «Когда качаются фонарики ночные, когда на улицу опасно выходить»… Я хорошо отношусь к талантливым стилизациям, которые не скатываются в пошлятину и откровенную уголовщину.
- Ваш репертуар не умещается в авторской песне – тут и народная «Лучина», и Окуджава, и «Песня о Тбилиси» на грузинском, и «Шар голубой» на идише, и еще много чего. По какому принципу вы их отбираете?
- Во-первых, не шар голубой, а шарф: именно он - прототип известной нашей песни. Для меня это образец городского романса. А вообще у меня много песен из сопредельных жанров. Дело в том, что я просто люблю хорошие песни и хорошую музыку. Что значит «хорошую»?  Такую, которая мне нравится. Тут критерий один – мой собственный вкус, а хорош он или плох – это рассудят слушатели и время. И еще интуиция. Откликнулось в душе или нет. Если песня чем-то меня зацепила, то беру ее в свой репертуар. А бывает – вроде все хорошо, но есть какое-то слово, о которое спотыкаюсь - скажем, неточная рифма.  Дело в том, что я окончила филфак, и у меня, наверное, обостренное чувство языка (хотя в разговорной речи порой и сама грешу…) Тогда песня у меня не получится.
- Так замените слово. С филологическим-то образованием…
- Не имею права. В лучшем случае я могу поговорить с автором и попросить его это сделать. Например, понравилась мне песня Вадима Егорова «Бабье лето». Но она мужская, там такие слова: «припорошен первой проседью, снова я иду по осени». Я к Вадику – мол, можно, спою: «снова ты идешь по осени». И песня стала женской.
- Но не все же знакомы с Егоровым… В конце концов песня расстается с автором и начинает самостоятельную жизнь.
- Да, расстается. Вот у него есть песня: «Друзья уходят как-то невзначай, друзья уходят в прошлое, как в замять…» Однажды на каком-то конкурсе к нему подошли две девочки и попросили: можно споем вам эту песню? И запели: «Мужья уходят как-то невзначай…» Видно, они ее разучивали по какой-то далеко не первой записи. Вот так песня и пошла в народ.
- Кто сегодня займет место таких мастеров, как Окуджава, Галич, Высоцкий? Что-то не видно равновеликих…
- Никто не займет, потому что личность неповторима. А вот что касается равновеликости… Если считать по количеству людей, которые слушают и поют их песни, то равных Окуджаве и Высоцкому в наше время нет. Они гениальны тем, что их язык был понятен миллионам, эти песни пела вся страна. Зато сегодня есть другие авторы, пусть и менее народные.
- Может, просто сама авторская песня занимает в нынешней жизни меньше места, чем прежде?
- Я не понимаю таких обобщений. В чьей жизни? У всех жизнь разная. Люди, которым были нужны такие песни в 60-х – им надо это и сейчас, для них это и сегодня отдушина – посмотрите, что вокруг творится!.. У кого духовное преобладает над материальным, те по-прежнему ходят на наши концерты, все так же нуждаются в духовной подпитке и нормальных человеческих ценностях. Бардовская песня позиций не сдала.
Другое дело, что телевидение, печать навязывают народу некоего монстра под названием массовая культура. Раньше человек мог выбирать: либо послушать эстрадный концерт (замечу, что в те времена эстрада была качественной, не в пример нынешней), либо сходить в кино и посмотреть неплохой трофейный фильм, либо послушать песни – не те, которые звучат по радио. Телевизор тогда не влиял на нас так, как сейчас, да и интернет еще не появился. Возможно, потому и поклонников авторской песни было больше. И не лезла отовсюду эта назойливая, раскрученная попса.
- Но раскручивает-то ее телевидение, на котором вы, кстати, работаете… Телевизионщики почему-то пытаются на своей фабрике зажигать новые звезды, но свету от них получается мало. А вот многих действительно талантливых людей на экране не увидишь. В Останкино, конечно, вход по пропускам, но по какому, интересно, принципу их выдают?
- Нынешнее телевидение – это бизнес, рассчитанный на толпу, которая готова платить. А сегодня с деньгами, как правило, люди, далекие от культуры, - той, которая с большой буквы. Поэтому телевизионщикам неинтересно, что хотят смотреть три - пять процентов интеллигенции, которая не реагирует на рекламу: ведь у нас на руководящих должностях не романтики, а прагматики. Они понимают: страна обыдлена, и чтобы удивить массового зрителя достаточно  раздеться прилюдно. Я работаю в Останкине двадцать лет, это на моих глазах все происходило – развал, изгнание профессионалов, приход мальчиков-девочек, даже не научившихся говорить… Телевидение – отражение того, что происходит с нашим обществом.
- А что, вас это никак не касается? Приходится, наверное, учитывать вкусы людей, которые вас слушают?
- Меня трудно заставить петь то, что мне не нравится. Кстати, когда я была еще студенткой, меня приглашали на работу и в Москонцерт, и в Росконцерт. Но я отказалась, потому что поняла: придется петь там, где скажут, причем перед теми людьми, перед которыми скажут. И, наконец, петь то, что скажут. А я хотела петь для тех, кому это нужно, то, что мне нравится и там, где мне хочется.
- Выходит, доперестроечной цензуры не почувствовали?
- Почти нет. Ведь я никогда не пела остросоциальных песен. На своих сольных концертах репертуар ни с кем не согласовывала, зато когда приходилось выступать в концертных программах за рубежом, на отборочных просмотрах в ВЦСПС, ЦК ВЛКСМ и тому подобных организациях все очень строго выверялось – комиссия, печати, подписи... Например, песню Высоцкого «Мужчины ушли…» мне разрешили исполнять только в начале перестройки.
Причем «идеологи» бесцеремонно влезали и в тексты. У моих друзей Иващенко и Васильева была песня с такими словами: «С доброй подружкой и с кружкой в руке…» Им объяснили: мол, с кружкой - это не очень, вы лучше пойте так: «с доброй подружкой, с гитарой в руке». Не помню уже, чем это кончилось.
- А вы бы спели?
- Думаю, что нет. Скорее, песню бы заменила. Я принципиально не люблю менять слова без согласия автора.
- Часто бывает, что строчка из песни выражает жизненную позицию, а то и философию на каждый день: «есть только миг – за него и держись», «мой адрес – Советский Союз». Или: «партия сказала: надо – комсомол ответил – есть»… А  вам какие строчки близки?
- Есть разные песни, под словами которых я могла бы подписаться как под своим отношением к жизни. Такие строчки я очень часто нахожу у Окуджавы. Например, «давайте восклицать, друг другом восхищаться» – вся эта песня, от начала до конца, для меня - непреходящая мудрость.  Я так сказать не могу, а поэт дает мне слова, помогает понять, что я чувствую. Любимые песни мне очень часто дают своего рода цитатник, который сидит в голове и помогает ориентироваться в жизни.
У Ольги Качановой, например, есть чудесная песня «Льдинка»:
А в ледоход нужна отвага,
Но я твержу себе слова:
Что б ни стряслось со мной – ни шагу
Я не ступлю по головам.
С этими словами я сверяю свои поступки. И когда делаю что-то не так, мне потом очень плохо от этого становится.
- Помнится, вы очень тепло спели про кота – такого, себе на уме, который «греет свой зад, а вам кажется – вы им согреты»… Видел даже ваше фото с этим зверем на обложке журнала. У вас к нему особые чувства?
- Я котов обожаю. У меня кот Василий, подобранный во дворе. Я вообще в детстве часто приносила домой разных зверюшек, а потом, когда выяснилось, что у меня к ним аллергия, которая уже переросла в астму, они переселились к моим родителям. Но по-прежнему традиция подбирать на улице зверье сохраняется. Вот и сейчас у нас замечательно живут все втроем - кот Василий, кошка Леся и собака Ричи.
- Когда мы договаривались о встрече, я понял, что ритм вашей жизни очень напряженный.  Не мечтаете уехать куда-нибудь, чтобы потише и поспокойнее?
- Нет, хотя изредка делаю и это. Для меня жизнь –  движение, и мне хорошо, когда каждая минута расписана. Такой ритм дисциплинирует и не дает расслабиться. Это тяжело, я иногда устаю от неустроенности, постоянной смены городов, гостиниц, душных поездов, самолетов, которых я боюсь…  Зато чувствую, что время движется, и я двигаюсь вместе с ним. Как только расслабишься – начинаешь лениться, стариться, и жизнь проходит впустую.

Евгений Крушельницкий